Арсений  Замостьянов

 

СУВОРОВ  В  РУССКОЙ  ПОЭЗИИ

 

          Солдаты, безымянные  авторы  народных  песен, прославили  Суворова  в  своих  бесхитростных  стихах  прежде  всех  столичных  служителей  муз. Так  и  должно  было  случиться  с  полководцем,  остающимся  в  истории  российского  общества  неразрешимой  загадкой. Ни  первые  подвиги  Суворова  в  Польше, ни  славные  победы  при  Туртукае,  Козлудже, Гирсове,  Фокшанах, Рымнике  не  были  воспеты  одописцами   екатерининского  века . Гораздо  позднее   у  читающей  публики  создалось  впечатление , что  Суворов  всегда  был  излюбленным  героем  Державина  и  Петрова. Нам, помнящим  державинского  «Снигиря», трудно  представить,  что  в  своей  знаменитой  оде  «На  взятие  Измаила»  Гаврила  Романович, оставшийся  в  истории   как   друг  и  литературное alter ego  Суворова, не  упомянул Александра  Васильевича - тогда  уже  графа  Рымникского -  ни  разу.  И  только  честнейший  Ермил  Костров,  в  том  же  1791  году  посвятивший  Суворову  свой  перевод  «Оссиана, сына  Фингалова, барда  третьего  века…»,  восславил  тогда  Суворова  в  эпистоле   «На  взятие  Измаила»,  да  всем  своим  положением  обязанный  Суворову  легендарный  графоман  Дмитрий  Хвостов  восславил  брата  своей  жены  в  «Стихах  на  отъезд  Его  Сиятельства  Графа  Александра  Васильевича  Суворова-Рымникского  по  взятии  Измаила   в  Санкт-Петербург  из  Москвы  1791  года  февраля  «…» дня». Хвостов, по  своему  обыкновению, в  том  же  1791  году  издал  своё  творение, – но  Суворов  ждал  чего-то  иного, ждал  своего  Оссиана, который  восславит  военные  подвиги  измаильского  героя  достойными  стихами.  Ермила  Кострова  Суворов  ставил  высоко – в  четвертой  главе  настоящего  издания  помещено  стихотворение  Суворова, посвященное  Кострову – но  этот  поэт  был  также  человеком  суворовского  круга. Суворов  был  Меценатом  Кострова. Александр  Васильевич  ждал  признания  литераторов, не  обязанных  ему  ни  материальным  благополучием, ни  положением  в  обществе. Признание  литераторов  пришло  к  Суворову  не  сразу, великий  полководец   задержался  в  безвестности, чтобы  уже  старцем  сделаться  героем  лучших  военных  од  своего  века, а  после  смерти  остаться  тайной  за  семью  печатями,  которую  и  поныне  разгадывают  философы  и   поэты,  историки    и   политики.  Преклонявшийся  перед  поэзией  Суворов  искренне  благодарил  поэтов, прославлявших  его  победы,  посылал  им  комплиментарные  письма, а  Ермилу  Кострову  и  Гавриле  Державину, как  известно  читателям  этой  книги,  в  ответ  на  их  стихотворные  приношения  сам  полководец  посвятил  по  стихотворению.

             Разбив при  Праге  войско  конфедератов, Суворов с  армией  вошёл  в  Варшаву.  Ермил  Костров  немедленно  отозвался  на  это  событие  «Эпистолой  на  взятие  Варшавы»:

 

   И  что  твоих  побед  и  подвигов  наградой?

   Верх  почестей… Вождем  вождей  ты  наречен…

 

          Пальцев  одной  руки  хватит, чтобы  пересчитать  эпизоды  торжества  российского  военного  могущества  в  европейских  столицах. Семилетняя  война, Наполеоновские  войны, Вторая  Мировая... Психологическое  значение  польской  кампании  1794 года, блестящих  побед  при  Кобрине, под  Брестом, наконец,  пражской  виктории, было   велико: не  дикие  турки, а  прежние  теснители  Московии  поляки,  да  ещё  хворые  французской  болезнью, были  наголову  разбиты  полным  генералом  Суворовым.

          «Ура! Варшава  наша!»,- писал   императрице  полководец  в  известной  легенде. Эти   слова  определили  начало  нового  витка  суворовской  легенды - с  этого  времени  каждое   слово  Александра  Васильевича,  каждый  его  жест,  будет  рассматриваться  современниками  как  нечто   многозначительное   и  символичное. В  этой  легенде  нашлось  местечко  и  для  императрицы  Екатерины  Великой. «Ура! Фельдмаршал  Суворов!»,- конечно, нам  хочется  верить, что  именно  так  отписала  Северная  Семирамида  своему   воинственному  старцу.  И  началось. Костров  торжествовал  вместе  с  Суворовым  и  обещал  в  новых  стихах  воспеть  новые  подвиги  фельдмаршала:

  

   Но, муза! Опочий. Коль  вновь  Суворов  грянет,

   Твердыни  ужасов  враждебны  потрясет,

   Пусть  дух  твой  в  пламени  рожденном  вновь  воспрянет,

   И  нову  песнь  ему  усердье  воспоет.

  

Сочиняя  почти  наперегонки  с  Ермилом  Костровым, посвятил  Суворову  оду  Иван  Дмитриев - поэт  очень  миролюбивый, тонкий  стилист, один  из талантливейших  наших  сентименталистов. Современники  сомневались - уж  не     Державин  ли  написал  эту  оду?  Но  в  1831  году  успевший   постареть   и  послужить  министром  Иван   Иванович  Дмитриев  написал  послание  другому  поэту, В. А. Жуковскому, послание  «По  случаю   получения  от  него  двух  стихотворений  на  взятие  Варшавы»:

 

                Была  пора, питомец  русской  славы,

                И  я  вослед  Державину  певал

                Фелицы     мощь  и  стон  Варшавы,-

                Рекла  и  бысть - и  Польши  трон  упал.

 

          Другая, сомнительной  славы,  война, иного  рода  патриотизм -  уже  патриотизм  воинствующий, предполагающий  существование  оппозиции, тех, кого  новый «стон  Варшавы»  не   восхищает  и  не  умиляет. Ода «с мнимым  противником»:

 

               Взыграй  же, дух! Жуковский, дай  мне руку!

               Пускай  с  певцом  воскликнет  патриот:

               Хвала  и  честь  Екатерины внуку!

               С  ним  русский   лавр  цвесть  будет  в  род  и  род.

   

    В  1794  году  Ивану  Дмитриеву, а  вместе  с  ним  и  Гавриле  Державину,  не  требовалось  произносить  это  слово - «патриот». И,  если  Дмитриев  и  тогда  озаглавил  своё  стихотворение  «Глас  патриота»,  то  как  разнятся   высокий  патриотизм  1794  года  и  неловкий  поклон  в  сторону  императора  Николая  Павловича - впрочем,  последний  заслуживал  и  уважения, и  прославления.  Откликнулись  на  взятие  Варшавы  и  Ермил  Костров, и, наконец, Гаврила  Романович  Державин. Первый – «Эпистолой  Его  Сиятельству  Графу  Александру  Васильевичу  Суворову-Рымникскому  на  взятие  Варшавы», второй – «Песнью  Ея  Императорскому  Величеству  Екатерине  Второй  на  победы  Графа  Суворова-Рымникского  1794  года». Впрочем, судьба  державинского  стихотворения  не  была  счастливой: «Песнь…»  была  напечатана  в  1794  году, но  в  свет  не  вышла. Следующие  стихи  показались  тогда  политически  некорректными:

 

        Трон  пред  тобой, - корона  у  ног, -

        Царь  в  полону!..

 

Стихотворение  было, наконец, издано  в  1798  году. Державин  был  громоподобен, как  никогда:

 

          Прокатится, пройдет,

          Промчится, прозвучит

          И  в  вечность  возвестит,

          Кто  был  Суворов.

          По  браням – Александр, по  доблестям – стоик,

          В  себе  их  совместил  и  в  обоих  велик.

 

Восхищение  суворовской  победой   само  собой  было  подлинным  и  неуязвимым  патриотизмом. Иные  победы  требуют  иного  приёма,   а  Суворов  у  нас  был  и  есть  один.  Замечательно,  что   в  нашем веке   авторы  художественного  фильма  «Суворов»  (об  этой  кинокартине   речь  впереди)  намучились  с  польским  вопросом. Прославлять  захватнические  и  контрреволюционные  войны  Российской  империи  мастерам   советского «нового  искусства»  не  следовало, и  в  первоначальном  варианте  фильма  польской  кампании  внимание  не  уделялось. Но  рукопожатие  Молотова  и  фон  Рибентропа   сразу  изменило  ситуацию , конъюнктура  перевернулась  с  головы  на  ноги  или - кому  как  нравится  -  наоборот. Нужно  было  озвучить  и  исторически  оправдать  антипольские  настроения  советского  правительства -  и  фильм  в  своём  окончательном  варианте  начинался  с  бравурного  изображения   суворовских  побед   в  Польше.  В  конечном  итоге  это  сыграло  с  Григорием  Пудовкиным -  режиссёром  киноромана -  злую   шутку. Очень  скоро  поляки  стали   для  СССР  братьями  по   соцлагерю   и  фильм - один  из самых  интересных  в  советской  кинобаталистике  -  попал  в  опалу.  В  опалу  попала  и  ода  Ивана  Ивановича  Дмитриева. Её  старались  по  возможности  не  включать  в  новые  издания  стихотворений  поэта,  как  и  соответствующие  оды  Гаврилы  Романовича  Державина . Кампания   1794  года  не  вписывалась  в  сэвовскую  концепцию  истории. Как  требовала  оговорок  и  стыдливого  умолчания и  история  суворовской  охоты  за  Пугачёвым  (см. ниже). Эта  история  напоминает  историю  с  «Попутной  песней»  М.И. Глинки. Эту  песню  на  стихи  Нестора  Кукольника, посвящённую  открытию  первой  русской  железной  дороги,  любили  исполнять  даже  на  официальных  советских  правительственных  концертах. Но  с  одной  знаменательной  поправкой. У  Кукольника  и  Глинки:

 

        Дым  столбом – кипит, дымится

        Пароход…

        Пестрота, разгул, волненье,

        Ожиданье, нетерпенье…

        Православный  веселится 

        Наш  народ.

        И  быстрее, шибче  воли

        Поезд  мчится  в  чистом  поле.

 

          Но  по  советскому  канону – не  «Православный  веселится  наш  народ», а «Веселится  и  ликует  наш  народ». Ликовать  в  тёмные  времена  крепостного  права  народ, пожалуй,  мог,  но  быть  при  этом  православным - никогда. Борьба  с  «официальной  народностью»   продолжалась  и  в  середине  Двадцатого  века.

          Итак, наступление  Суворова   и  суворовской   темы   на  фронтах  русской   поэзии   началось  после  победной  польской  кампании  1794  года.             

          С  1794 года по  1800  поэты (ярчайшим  из  них  был  великий  Державин)  подняли  Суворова  на  подобающую  ему  высоту.

          Именно  в  эти  годы  общественное  мнение  России, уже  почти  руководимое  стихотворцами, избрало  Суворова  своим  героем,  противопоставляя  русского  генералиссимуса  сначала  генералу  Бонапарту, позже - императору  Наполеону. Старик  Болконский -  герой  толстовского  романа - был  в  числе  тех , кто  в  последнее  пятилетие  Восемнадцатого  века  убедился  в  гениальности  Суворова  и  накрепко  уверился  в  уникальности  дарования  русского  полководца .

          Суворов  совсем  не  был  похож  на  классического  «екатерининского  орла». Это  сейчас  нам  трудно  представить  себе  блестящий  век   Екатерины  без  его  enfant  terrible. Со  своей    невзрачной  внешностью, с  почти  домостроевским  нравом, исключающим  галантную  ветреность,    Суворов  стал  бы  для  современников  настоящим  посмешищем, если  бы  не  воспользовался  маской  посмешища  мнимого. Державин  в  «Снигире»  заметил, что  наш  полководец  низлагал  «шутками  зависть, злобу  штыком».  К  тому  времени  Гаврила  Романович  Державин  хорошо  изучил  нрав  Суворова. К  такому  человеку  общество  должно  было  привыкать  и  привыкать. И  привыкало  до  1794  года.  Это  длительное  ожидание  признания  было  мучительным  и  для  Суворова, и  для  общества. Александр  Васильевич, поздно  получивший  по  заслугам, долгое  время  то  принимался  считать  себя  неудачником, то  стоически  переносил  государственную  неблагодарность, как  и  невнимание  поэтов.  Державин - ярчайший  представитель  тогдашнего  просвещенного  общества - на  закате  своих  дней, конечно,  стеснялся  уже  упомянутого  мною  исторического  и  литературного  факта: в  измаильской  оде  не  был  прославлен  Суворов. Не  только  политическая  ангажированность  не  позволила  замечательному  нашему  поэту  воспеть  попавшего  тогда  в  потёмкинскую  полуопалу   Суворов.  Позволю  себе  предположение, что  тогда - после  Фокшан, Рымника  и  Измаила - Державин  не  разглядел  ещё  в  Суворове  гениального  полководца.  Помешала  и  репутация  удачливого  и  горячего  дикаря, закрепившаяся  за  Суворовым  в  близких  Державину  столичных  кругах, и  возможные  мысли  об  ординарности  дарования  Суворова:  честный, чудаковатый, искушённый  в  поэзии   и  экстравагантный  в  поступках  генерал  побил  турок. Наблюдавшему  за  той  войной  из  Петербурга  Державину   эти  подвиги  не  могли  ещё  показаться  доказательством  гениальности ,  а  уж  когда  «...шагнул  -  и  царства   покорил...» , - и  чудаковатость, и  честность  показались  приметами   гениальности.  И  Державин, всегда  восхищавшийся  истинными  стоиками, во  время   самой  трудной - павловской - опалы  Суворова  писал  в  стихотворении  «На   возвращение  графа  Зубова  из  Персии»,  обращённом  к  молодому  полководцу:

 

     Учиться  никогда  не  поздно,

     Исправь  проступки  юных  лет ;

     То  сердце  прямо  благородно,

     Что  ищет  над  собой  побед.

     Смотри, как  в  ясный  день, как  в  буре

     Суворов  тверд, велик  всегда!

     Ступай  за  ним! - небес  в  лазури

     Ещё  горит  его  звезда .

                                                                1797 год

 

Позже  Державин  с  нескрываемым  удовольствием  комментировал  это  свое  пророчество  в  «Объяснениях…»: «Суворов  был  тогда  от  Павла  в  изгнании  или, так  сказать, в  ссылке, живя  в  своей  деревне  в  Боровичах; то  автор  советует  Зубову  подражать  ему, быть  тверду, - пророчествуя, что  звезда  его  счастья  еще  не  угасла, что  и  исполнилось, ибо  после  того  Суворов  был  приглашен  австрийским  императором  для  предводительства  войск  противу  французов, командовал  двумя  императорскими  армиями, выиграл  множество  побед, пожалован  князем  и  генералиссимусом». 

          Многие  историки  Двадцатого  века  будут  перепевать  на  все  лады  эту  удивительную  по  точности  мысль  Державина: суворовское  поведение  во  время  павловской  опалы  было  победой   над  собой,  может  быть,  величайшей  в  богатой  славою  биографии  полководца. Державин  увидел  в  упрямстве  опального  фельдмаршала   (в  стихотворении  это  упрямство  фигурирует  под  псевдонимом  «твёрдость»)  высокую  добродетельную  доблесть  и, не  считаясь  с  деликатной  литературной  конъюнктурой  того  времени,  дерзко  воспел  эту  доблесть. Сделал  то, чего  не  мог  сделать  ранее, в  более  либеральную  екатерининскую  эпоху, после  измаильской  победы.

Тогда  Суворов   ещё  не  был  для  Державина  ни  твёрдым, ни  великим. А  ведь  на  самом  деле наш  полководец  не  менял  своих  рыцарских  убеждений  с  юношеских  лет, а  необходимым  для  России  стал  со  времен  туртукайских  поисков.  В  известном  переложении  Анакреона  «К  лире»  (1797 г.) Державин  также  обратился  к  образу  опального  Суворова:

 

               Петь  Румянцова  сбирался,

               Петь  Суворова  хотел…  

 

     В  переводе  М. В. Ломоносова  это  стихотворения  начиналось  с  иного  двустищия:

 

               Мне  Петь  было  о  Трое,

               О  Кадме  мне  бы  петь…

 

Для  Державина  это  стихотворение – не  просто  образец  анакреонтики. В  «Объяснениях…»  поэт  писал: «Сочинено  в  Петербурге. Похвала  г. Румянцову  и  Суворову, когда  первый  скончался, а  второй  находился  под  гневом  императора  в  его  деревне  в  1797  г.  ноября  дня».

          Поэт  воздаёт  «тихую  хвалу»  своим  любимым  героям, не  раз  познававшим  все  «прелести»  опалы:

 

   Но  завистливой  судьбою

   Задунайский  кончил  век;

   А  Рымникский  скрылся  тьмою,

   Как  неславный  человек.

   Что  ж? Приятна  ли  им  будет,

   Лира! днесь  твоя  хвала?

   Мир  без  нас  не  позабудет

   Их  бессмертные  дела.

 

   В  одном  из  черновых  вариантво  стихотворения  «К  лире»  Державин  вплотную  подошёл  к  реалистическому  решению  образа  Суворова, которое  отразится  в  «Снигире»:

 

   А  Рымникский  ходит  с  палкой,

   Как  неславный  человек.

 

Нет, конечно, Державин  не  прощается  с  образом  Суворова; поэт  не  подавлял  в  себе  желание  «петь  Суворова», просто  эффектнее  казалось  написать  о  том, что  о  Суворове  он  больше  не  напишет  ни  строчки, «А  начнем  мы  петь  любовь». Державин  взволнован: славнейший  герой, как  провинившийся  служащий, уволен  и  отправлен  в  ссылку  в  собственное  имение  под  присмотром  императорской  челяди. «Скрылся  тьмою, как  неславный  человек». По  Державину, со  славными  людьми  так  поступать  не  следует. Впрочем, для  императора  Павла  не  существовало  славных  и  неславных. Существовали  равные  перед  государем  в  своем  служении  люди,  и  Суворов  в  этом  смысле  был  ничуть  не  выше, чем  молодой  полководец  Зубов  или  проштрафившийся  на  плацу  поручик. Державин – дитя  екатерининского  века – не  был  согласен  с  такой  постановкой  вопроса.

          В  том  же  1797  году  Державин  пишет  стихотворение-послание  «Капнисту», в  котором  снова  обращается  к  теме  опального  Суворова:

 

   Век  Задунайского  увял,

   Достойный  в  памяти  остаться!

   Рымникского  печален  стал;

   Сей  муж, рожденный  прославляться,

   Проводит  ныне  мрачны  дни:

   Чего  ж  не  приключится  с  нами?

   Что  мне  предписано  судьбами,

   Тебе  откажут  в  том  они.

 

          История  Суворова  и  Румянцева  здесь  сочетается  с  личной  драмой  Державина  и  адресата  его  послания, поэта  Капниста. Такой  подход  к  суворовской  теме  позволил  Державину  освоить  материал  «Снигиря» – великого  и  новаторского  стихотворения, вполне  выразившего  психологию  национального  героя.

          Державин  не  оставляет  попыток  художественного  воплощения  образа  национального  героя; в  нескольких  стихотворениях, написанных  по  горячим  следам  событий, описывает  последние  великие  события  жизни  Суворова – легендарное  свидание  с  Павлом, Итальянский  поход, переход  через  Альпы. В  этих  творениях  Державина  чувствуется  горячая  увлечённость  славянским  прошлым, делается  успешная  попытка  возрождения  славянской  мифологии  в  литературном  языке. Итак, ода  «На  победы  в  Италии»:

 

  Ударь  во  сребряный, священный

  Далекозвонкий, валка, щит!

  Да  гром  твой, эхом  повторенный,

  В  жилище  бардов  восшумит.         

 

   Встают. – Сто  арф  звучат  струнами,

   Пред  ними  сто  дубов  горят,

   От  чаши  круговой зарями

   Седые  чела  в  тьме  блестят.

   Но  кто  там  белых  волн  туманом

   Покрыт  по  персям, по  плечам,

   В  стальном  доспехе  светит  рдяном,

   Подобно  синя  моря  льдам?

   Кто  на  копье  склонясь  главою,

   Событье  слушает  времен?

   Не  тот  ли, древле  что  войною

   Потряс  парижских  твердость  стен?

 

   Так; он  пленяется  певцами,

   Поющими  его  дела,

   Смотря, как  блещет  битв  лучами

   Сквозь  тьму  времен  его  хвала.

   Так, он! – се  Рюрик  торжествует

   В  Валкале  звук  своих  побед

   И  перстом  долу  показует

   На  росса, что  по  нем  идет.

   «Се  мой, - гласит  он, - воевода!

   Воспитанный  в  огнях, во  льдах,

   Вождь  бурь  полночного  народа,

   Девятый  вал  в  морских  волнах,

   Звезда, прешедша  мира  тропы,

   Который  след  огня  черты,

   Меч  Павлов, щит  царей  Европы,

   Князь  славы!» – се, Суворов, ты!

 

   Се  ты, веков  явленье  чуда!

   Сбылось  пророчество, сбылось!

   Луч, воссиявший  из-под  спуда,

   Герой  мой, вновь  свой  лавр  вознес!

   Уже  вступил  он  в  славны  следы,

   Что  древний  витязь  проложил;

   Уж  водит  за  собой  победы

   И  лики  сладкогласных  лир.

                                                1799 г.

 

          Это  аллегорическое  стихотворение – одна  из  самых  высокопарных  од  Державина. Поэт, как  и  всё  российское  общество  1799  года, был  потрясён  суворовскими  победами  в  Италии. Армии  Суворова  тогда  противостояло  сильнейшее  воинство  Европы, привыкшие  к  победам  французы. «Якобы», как  однажды  метко  назвал  их – смутьянов  революции – Державин. И  Суворов  с  кажущейся  лёгкостью  оказался  победителем, развеял  миф  о  чудесной  силы  революционных  армий.

          Это  была  победа  благородства  над  вероломством, победа  над  силами  и  людьми, олицетворявшими  превращение  парижских  храмов  в  хранилища  нечистот. Победа, вселившая  в  Россию  уверенность  в  успехе  добра – уверенность, необходимую  в  борьбе  со  злом. С  Суворовым  гиена  оказалась  не  страшной, а  жалкой. Демоны  сильны  нашей  боязнью, они  слабеют, если  мы  их  не  боимся. Благодаря  победам  Суворова  в  Италии  страх  в  России  развеялся – и  в  1812  году  бесновавшийся  в  Москве  Бонапарт  так  и  не  дождался  этого  страха.

          Страх  был  уничтожен  Суворовым  вместе  с  армией  Моро.

          Державин  уже  в  1799  году  предчувствовал, какую  важность  для  судеб  России  представляют  суворовские  победы  в  Италии. И  поэт  судорожно  искал  нужные  слова  для  выражения  этого  чувства. Слов  не  хватало. Были  привлечены: славяно-варяжская  историческая  мифология, апокрифы  о  парижских  и  итальянских  походах  Рюрика, упоминания  священного  щита, жилища  бардов, ста  арф  и  ста  дубов. Через  все  аллегорические  покровы  виднелся  и  образ  Суворова – героя, «воссиявшего  из-под  спуда», «воспитанного  в  огнях, во  льдах».

          Обратимся  к  авторским  комментариям, извлеченным  из  «Объяснений  на  сочинения  Державина…»: «Ударь  во  сребряный, священный,\\Далекозвонкий, валка, щит! – древние  северные  народы, или  варяго-россы, возвещали  войну  и  собирались  на  оную  по  ударению  во  щит; а  валками  назывались  у  них  военные  девы  или  музы.     В  жилище  бардов  восшумит. – Барды  северных  народов – поэты, которые  песнями  своими    возбуждали  их  на  брань.            Пред  ними  сто  дубов  горят. – У  северных  народов  было  обыкновение  торжествовать  их  победы  под  звуком  арф  при  зажженных  дубах, где  и  пили  они  круговую  чашу.  …парижских  твердость  стен. – Варяги  некогда  по  Сене  приходили  в  Галлию  под  стены  Парижа, взяв  город  Нант  и  пр.

Се  Рюрик  торжествует. – Предводительствовал  теми  варягами  их  великий  князь  Рюрик.   В  Валкале  звук  своих  побед. – По  древнему  варяго-росскому  баснословию, герои  их  по  смерти  своей  торжествовали  свои  победы  в  Валкале, то  есть  в  раю.

Воспитанный  в  огнях, во  льдах. – Суворов, чтоб  лучше  переносить  военные  трудности, приучил  себя  измлада  к  холоду  и  к  жару, ходя  в  самые  знойные  дни  с  открытой  головою  и  окачиваясь  каждое  утро  и  вечер  холодною  водою  со  льдом, а  спал  на  сене. Девятый  вал  в  морских  волнах. – Известно  мореходцам, что  девятый  вал  самый  крепчайший, которого  не  могут  выдержать  худые  корабли.    Звезда, прешедша  мира  тропы  и  проч. – Комета, прошедшая  тропики, или  пути  солнечные, то  есть  Суворов  с  оружием  многие  прошел  страны.

Князь  славы. – До  сей  оды  гр. Суворов  еще  князем  не  был, но  после  перехода  Альпийских  гор  пожалован  в  сие  достоинство.

Сбылось  пророчество, сбылось. – В  оде  Зубову  на  прибытие  из  Персии  предсказано  было, что  Суворова  горит  еще  звезда; то  сими  победами  и  сбылось  то  пророчество.

Луч, воссиявший  из-под  спуда. – То  есть  бывший  под  угнетением  или  в  ссылке  воссиял  вновь  славою».

          Державин  обстоятельно  комментировалсобственное  сочинение, стремясь  оживить  экзотический, хотя  и  привычный  для  торжественной  оды, мир  славяно-варяжской  мифологии. Особенный  интерес  представляют  комментарии, выражающие  державинское  отношение  к  Суворову, вместе  с  другими  аналогичными  комментариями  составляющие  своеобразный  цикл  державинских  высказываний  о  полководце.

          В  том  же  1799  году  Державин  создает  и  оду  «На  переход  Альпийских  гор» – многословную, талантливую  песнь  о  самом  удивительном  подвиге  Суворова. Привожу  полный  вариант  этой  оды:

 

                       Сквозь  тучи  вкруг  лежащи, черны,

          Твой  горний  кроющи  полет,

          Носящи  страх  нам, скорби  зельны,

          Ты  грянул  наконец! – И  свет,

          От  молнии  твоей  горящий,

          Сердца  Альпийских  гор  потрясший,

          Струей  вселенну  пролетел;

          Чрез  неприступны  переправы

          На  высоте  ты  новой  славы

          Явился, северный  орел!

 

                       О  радость! – Муза! дай  мне  лиру,

          Да  вновь  Суворова  пою!

          Как  слышен  гром  за  громом  миру,

          Да  слышит  всяк  так  песнь  мою!

          Побед  его  плененный  слухом,

          Лечу  моим  за  ним  я  духом

          Чрез  долы, холмы  и  леса;

          Зрю, близ  меня  зияют  ады,

          Над  мной  шумящи  водопады,

          Как  бы  склонились  небеса.

 

                       Идет  в  веселии  геройском

          И  тихим  манием  руки,

          Повелевая  сильным  войском,

          Сзывает  вкруг  себя  полки.

          «Друзья! – он  говорит, - известно,

          Что  Россам  мужество  совместно;

          Но  нет  теперь  надежды  вам.

          Кто  вере, чести  друг  неложно,

          Умреть  иль  победить  здесь  должно».

          «Умрем!» – клик  вторит  по  горам.

 

                       Идет, - о, зрелище  прекрасно,

          Где  прямо, верностью  горя,

          Готово  войско  в  брань  бесстрашно!

          Встает  меж  их  любезна  пря:

          Все  движутся  на  смерть  послушно,

          Но  не  хотят  великодушно

          Идти  за  вОждем  назади;

          Сверкают  копьями, мечами.

          Как  холм, объемляся  волнами,

          Идет  он  с  шумом – впереди.

 

                       Ведет  в  пути  непроходимом

          По  темным  дебрям, по  тропам,

          Под  заревом, от  молньи  зримом,

          И  по  бегущим  облакам;

          День – нощь  ему  среди  туманов,

          Нощь – день  от  громовых  пожаров;

          Несется  в  бездну  по  вервям,

          По  камням  лезет  вверх  из  бездны,

          Мосты  ему – дубы  зажженны,

          Плывет  по  скачущим  волнам.

 

                       Ведет  под  снегом, вихрем, градом,

          Под  ужасом  природы  всей;

          Встречается  спреди  и  рядом

          На  каждом  шаге  с  тьмой  смертей;

          Отвсюду  окружен  врагами:

          Водой, горами, небесами

          И  воинством  противных  сил.

          Вблизи  падут  со  треском  холмы,

          Вдали  там  гулы  ропчут, громы,

          Скрежещет  бледный  голод  в  тыл.

 

                       Ведет – и  некая  громада,

          Гигант  пред  ним  восстал  в  пути,

          Главой  небес, ногами  ада

          Касаяся, претит  идти.

          Со  ребр  его  шумят  вниз  реки,

          Пред  ним  мелькают  дни  и  веки,

          Как  вкруг  волнующийся  пар;

          Ничто  его  не  потрясает,

          Он  гром  и  бури  презирает –

          Нахмурясь  смотрит  Сен-Готар.

 

                       А  там  волшебница  седая

          Лежит  на  высоте  холмов,

          Дыханьем  солнце  отражая,

          Блестит  вдали  огнями  льдов,

          Которыми  одета  зрится:

          Она  на  всю  природу  злится

          И  в  страшных  инистых  скалах,

          Нависнутых  снегов  слоями,

          Готова  задавить  горами

          Иль  в  хладных  задушить  когтях.

 

                       А  там, невидимой  рукою

          Простертое  с  холма  на  холм,

          Чудовище, как  мост  длиною,

          Рыгая  дым  и  пламень  ртом,

          Бездонну  челюсть  разверзает,

          В  единый  миг  полки  глотает;

          А  там – пещера  черна  спит

          И  смертным  мраком  взоры  кроет,

          Как  бурею, гортанью  воет:

          Пред  ней  Отчаянье  сидит.

 

                       Пришедши  к  чудам  сим  природы,

          Что  б  славный  учинил  Язон?

          Составила  б  Медея  воды,

          А  он  на  них  навел  бы  сон.

          Но  в  Россе  нет  коварств  примера;

          Крыле  его  суть  должность, вера

          И  исполинской  славы  труд.

          Корабль  на  парусах  как  в  бурю

          По  черному  средь  волн  лазурю,

          Так  он  летит  в  опасный  путь.

 

                       Уж  тучи  супостат  засели

          По  высотам, в  ущельях  гор,

          Уж  глыбы, громы  полетели

          И  осветили  молньи  взор;

          Власы  у  храбрых  встали  дыбом,

          И  к  сей  отваге, страшной  дивом,

          Склонился  в  помощь  свод  небес,

          С  него  зря  бедствия  толики,

          Трепещет  в  скорби  Петр  Великий:

          «Где  Росс  мой?» – след  и  слух  исчез.

 

                       Но  что! не  дух  ли  Оссиана,

          Певца  туманов  и  морей,

          Мне  кажет  под  луной  Морана,

          Как  шел  он  на  царя  царей?

          Нет, зрю, Массена  под  землею

          С  Рымникским  в  тьме  сошлися  к  бою:

          Чело  с  челом, глаза  горят –

          Не  громы  ль  с  громами  дерутся? –

          Мечами  о  мечи  секутся,

          Вкруг  сыплют  огнь, – хохочет  ад.

 

                       Ведет  туда, где  ветр  не  дышит

          И  в  высотах  и  в  глубинах,

          Где  ухо  льдов  лишь  гулы  слышит,

          Катящихся  на  крутизнах.

          Ведет – и  скрыт  уж  в  мраке  гроба,

          Уж  с  хладным  смехом  шепчет  злоба:

          «Погиб  средь  дерзких  он  путей!»

          Но  Россу  где  и  что  преграда?

          С  тобою  Бог! – И  гор  громада

          Раздвиглась  силою  твоей.

 

                       Как  лев  могущий, отлученный

          Ловцов  коварством  от  детей,

          Забрал  препятством  раздраженный,

          Бросая  пламя  из  очей,

          Вздымая  страшну  гриву  гневом,

          Крутя  хвостом, рыкая  зевом

          И  прескача  преграды, вдруг

          Ломает  копья, луки, стрелы, -

          Чрез  непроходны  так  пределы,

          Тебя, герой! провел  твой  дух.

 

                       Или  Везувия  в  утробе

          Как, споря, океан  с  огнем

          Спирают  в  непрерывной  злобе

          Горящу  лаву  с  вечным  льдом,

          Клокочут  глухо  в  мраке  бездны;

          Но  хлад  прорвет  как  свод  железный,

          На  воздух  льется  пламень, дым, -

          Таков  и  Росс  средь  горных  споров;

          На  Галла  стал  ногой  Суворов,

          И  горы  треснули  под  ним.

 

                       Дадите  ль  веру  вы, потомки,

          Толь  страшных  одоленью  сил?

          Дела  героев  древних  громки,

          До  волн  Средьземных  доходил

          Алкид  и  знак  свой  там  поставил

          На  то, чтоб  смертный  труд  оставил

          И  дале  не  дерхал  бы  взор, -

          Но, сильный  Геркулес  Российский!

          Тебе  столпы  его, знать, низки;

          Шагаешь  ты  чрез  цепи  гор.

 

          Державин  уже  однажды  сравнивал  Суворова  с  Геркулесом – в  коротких  стихотворных  посланиях  в  Финляндию Совсем  другая  история, совсем  иной  контекст. И  Гаврила  Романович  продолжает  оду  «На  переход  Альпийских  гор»:

 

                       Идет – одет  седым  туманом –

          По  безднам  страшный  Исполин;

          За  ним  летит  в  доспехе  рдяном

          Вослед  младый  птенец  орлин.

          Кто  витязь  сей  багрянородный,

          Соименитый  и  подобный

          Владыке  византийских  стран?

          Еще  Росс  выше  вознесется,

          Когда  и  впредь  не  отречется

          Несть  Константин  воинский  сан.

 

                       Уж  сыплются  со  скал  безмерных

          Полки  сквозь  облаков, как  дождь!

          Уж  мечутся  в  врагов  надменных:

          В  душах  их  слава, Бог  и  вождь;

          К  отечеству, к  царю  любовью,

          Или  врожденной  бранной  кровью,

          Иль  к  вере  верой  всяк  крылат.

          Не  могут  счесть  мои  их  взоры,

          Ни  всех  наречь: как  молньи  скоры,

          Вокруг  я  блеском  их  объят.

 

                       Не  Гозано  ль  там, Богом  данный,

          Еще  с  чудовищем  в  реке

          На  смертный  бой, самоизбранный,

          Плывет  со  знаменем  в  руке?

          Копье  и  меч  из  твердой  стали,

          О  чешую  преломшись, пали:

          Стал  безоружен  и  один.

          Но, не  уважа  лютым  жалом,

          Разит  он  зверя  в  грудь  кинжалом –

          Нет, нет, се  ты, Россиянин!

 

                       О, сколько  храбрости  российской

          Примеров  видел  уже  свет!

          Европа  и  предел  азийской

          Тому  свидетельствы  дает.

          Кто  хочет, стань на  холм  высоко

          И  кинь  со  мной  в  долину  око

          На  птиц, на  сей  парящих  стан.

          Зри: в  воздухе  склубясь  волнистом,

          Как  грудью  бьет  сокОл  их  с  свистом, -

          Стремглав  падет  сраженный  вран.

 

                       Так  козни  зла  все  упадают,

          О  Павел, под  твоей  рукой!

          Народы  длани  простирают,

          От  бед  спасенные  тобой.

          Но  были  б  счастливей  стократно,

          Коль  знали  бы  ценить  обратно

          Твою  к  ним  милость, святость  крыл;

          Во  храме  ж  славы  письменами

          Златыми, чтимыми  веками,

          Всем  правда  скажет: «Царь  ты  сил!»

 

                       Из  мраков  восстают  стигийских

          Евгений, Цесарь, Ганнибал,

          Проход  чрез  Альпы  войск  российских

          Их  души  славой  обуял.

          «Кто, кто, - вещают  с  удивленьем, -

          С  такою  смелостью, стремленьем,

          Прешел  против  природы  сил

          И  вражьих  тьмы  попрал  затворов?

          Кто  больше  нас?» – Твой  блеск, Суворов!

          Главы  их  долу  преклонил.

 

                       Возьми  кто  летопись  вселенной,

          Геройские  дела  читай,

          Ценя  их  с  истиной  священной,

          С  Суворовым  соображай;

          Ты  зришь  тех  слабость, сих  пороки 

          Поколебали  дух  высокий, -

          Но  он  из  младости  спешил

          Ко  доблести  простерть  лишь  длани;

          Куда  ни  послан  был  на  брани,

          Пришел, увидел, победил.

 

                       О, ты, страна, где  были  нравы,

          В  руках  оружье, в  сердце  Бог!

          На  поприще  которой  славы

          Могущий  Леопольд  не  мог

          Сил  капли  поглотить  сил  морем,

          Где  жизнь  он  кончил  бедством, горем!

          Скажи, скажи  вселенной  ты,

          Гельвеция! быв  наш  свидетель:

          Чья  Россов  тверже  добродетель?

          Где  больше  духа  высоты?

 

                       Промчи  ж, о  Русса!  ты  Секване,

          Скорей  дух  русский, Павла  мочь,

          Цареубийц  в  вертепе, в  стане

          Ближайшу  возвещая  ночь.

          Скажи: в  руках  с  Перуном  Павел

          Или  хранитель  мира, ангел,

          Гремит, являя  власть  свою;

          Престаньте  нарушать  законы

          И  не  трясите  больше  троны,

          Внемлите  истину  сию:

         

                       Днесь  зверство  ваше  стало  наго,

          Вы  рветесь  за  прибыток  свой, -

          Воюет  Росс  за  обще  благо,

          За  свой, за  ваш, за  всех  покой.

          Вы  жертва  лжи  и  своевольства,

          Он  жертва  долга  и  геройства;

          В  вас  равенства  мечта – в  нем  чин;

          Суля  вы  вольность – взяли  дани;

          В  защиту  царств  простер  он  длани;

          Вы  чада  тьмы, – он  света  сын.

 

                       Вам  видим  бег  светил  небесных,

          Не  правит  ли  их  ум  един?

          В  словесных  тварях, бессловесных

          У  всех  есть  вождь  иль  господин;

          Стихиев  разность – разнострастье,

          Верховный  ум – их  всех  согласье;

          Монарша  цепь  есть  цепь  сердец.

          Царь  мнений  связь, всех  действ  причина,

          И  кротка  власть  отца  едина –

          Живого  Бога  образец.

 

                       Где  ж  скрыта  к  правде  сей  дорога,

          Где  в  вольнодумном  сердце  мнят:

          «Нет  царской  степени, нет  Бога», -

          Быть  тщетно  счастливы  хотят.

          Ищай  себе  в  народе  власти,

          Попри  свои  всех  прежде  страсти:

          А  быв  глава, будь  всем  слугой.

          Но  где  ж, где  ваши  Цинциннаты?

          Вы  мните  только  быть  богаты;

          Корысти  чужд  прямой  герой.

 

                       О, доблесть  воинов  избранныз,

          Собравших  лавры  с  тьмы  побед,

          Бессмертной  славой  оссиянных,

          Какой  не  видывал  сей  свет!

          Вам  предоставлено  судьбами

          Решить  спор  ада  с  небесами:

          Собщать  ли  солнцу  блеск  звездАм,

          Законам  естества  ль  встать  новым,

          Стоять  ли  алтарям  Христовым

          И  быть  или  не  быть  царям?

 

                       По  доблести – царям  сокровный;

          По  верности – престолов  щит;

          По  вере – камень  царств  угольный;

          Вождь – знаньем  бранным  знаменит,

          В  котором  мудрость  с  добротою,

          Терпенье, храбрость  с  быстротою

          Вместились  всех  изящных  душ!

          Сражаясь  веры  со  врагами

          И  небо  поддержав  плечами,

          Дерзай! великий  Богом  муж.

 

                       Дерзайте! – вижу, с  вами  ходит

          Тот  об  руку  во  всех  путях,

          Что  перстом  круги  звездны  водит

          И  молнию  на  небесах.

          Он  рек – и  тучи  удалились;

          Велел – и  холмы  уклонились;

          Блеснул  на  ваших  луч  челах.

          Приятна  смерть  Христа  в  любови,

          И  капля  вашей  святы  крови:

          Еще  удар – и  где  наш  враг?

 

                       Услышьте! – вам  соплещут  други,

          Поет  Христова  церковь  гимн:

          За  ваши  для  царей  заслуги

          Цари  вам  данники  отнынь.

          Доколь  течет  прозрачна  Рона,

          Потомство  поздно  без  урона

          Узрит  в  ней  ваших  битв  зари;

          Отныне  горы  ввек  Альпийски

          Пребудут  Россов  обелиски,

          Дымящи  холмы – алтари.

 

          Торжественная  ода  Суворову  и  внятный  манифест  контрреволюционных  сил  на  все  времена. Державинские  аргументы  в  споре  с  революционерами, демократами  применимы  и  в  наше  время. Отметим, что  главным  аргументом  здесь  остается  Суворов – человек, победивший и  внешних, и  внутренних  супостатов.

 

          Державин  участвует  в  создании  суворовской  эпитафии-одностишия, пишет  ещё  одну  эпитафию  Суворову:

 

   О  вечность! прекрати  твоих  шум  вечных  споров:

   Кто  превосходней  всех  героев  в  свете  был?

   В  святилище  твое  от  нас  в  сей  день  вступил

                  Суворов.

          (1800 г., «На  смерть  графа  Александра  Васильевича  Суворова-Рымникского, князя  Италийского, в С-Петербурге  1800 года»)

 

          Заключительный  аккорд  этого  стихотворения – укороченная  строка  из  одного  слова  «Суворов» – передаёт  трагизм  тех  дней, дней  прощания  с  героем.  

          Наконец, Гаврила  Романович  Державин  упоминает  Суворова  в  стихотворениях  «Евгению. Жизнь  Званская», «Заздравный  орел»  и  других. В  «Заздравном  орле»  имя  Суворова  вновь  соседствует  с  именем  Румянцева:

 

   О! исполать  вам, вои,

   Бессмертные  герои,

   Румянцов  и  Суворов!

   За  столько  славных  боев:

          Мы  в  память  вашу  пьем.

 

          И, наконец, вместе  со  стихотворением  «Всторжествовал  и  усмехнулся…», рассказывающем  нам  о  последней  опале  и  смерти  Суворова, Державин   создает  «Снигиря».   История  написания  этого  стихотворения, рассказанная  самим  Державиным  в  «Объяснениях…», давно  стала  ещё  одной  литературной  легендой. Обратимся  к  каноническому  тексту  «Снигиря»:

 

   Что  ты  заводишь  песню  военну,

   Флейте  подобно, милый  снигирь?

   С  кем  мы  пойдем  войной  на  гиену?

   Кто  теперь  вождь  наш? Кто  богатырь?

   Сильный  где, храбрый, быстрый  Суворов?

   Северны  громы  в  гробе  лежат.

 

   Кто  перед  ратью  будет, пылая,

   Ездить  на  кляче, грызть  сухари;

   В  стуже  и  в  зное  меч  закаляя,

   Спать  на  соломе, бдеть  до  зари;

   Тысячи  воинств, стен  и  затворов

   С  горстью  россиян  все  побеждать?

 

   Быть  везде  первым  в  мужестве  строгом;

   Шутками  зависть, злобу  штыком,

   Рок  низлагать  молитвой  и  Богом,

   Скиптры  давая, зваться  рабом;

   Доблестей  быв  страдалец  единых,

   Жить  для  царей, себя  изнурять?

 

   Нет  теперь  мужа  в  свете  столь  славна:

   Полно  петь  песню  военну, снигирь!

   Бранна  музыка  днесь  не  забавна,

   Слышен  отвсюду  томный  вой  лир;

   Львиного  сердца, крыльев  орлиных

   Нет  уже  с  нами! – что  воевать?

                                                 1800 год

 

          Это  стихотворение – самый  известный  русский  логаэд  и, наряду  с  эпитафией  Шишкова, лучший  поэтический  памятник  великому  Суворову. Державину  здесь  удалось  создать  почти  обыденный  и  тем  еще  более  трогательный  образ  умершего  героя. Поэт  использовал  в  «Снигире»  приёмы, выработанные  в  русской  анакреонтике, но  сломал  традицию, сделав  анакреонтику  не  шуточной, а  трагической. Стихотворение  заслужило  признание  читателей  двух  веков: как  уникальный  русский  логаэд, оно  вошло  во  все  учебники  стиховедения  и  антологии  русской  поэзии. Державинский  снигирь  прытко  перелетел  и  в  поэзию  Двадцатого  века. Форму  «Снигиря»  в наше  время  попытался  повторить  И. А. Бродский  в  стихотворении  «На  смерть  Жукова». В  «Объяснениях…»  Державин  снова  порассуждал  о  Суворове.  Державин  писал: «У  автора  в  клетке  был  снигирь, выученный  петь  одно  колено  военного  марша; когда  автор  по  преставлении  сего  героя  возвратился  в  дом, то  услыша, что  птичка  сия  поет  военную  песнь, написал  сию  оду  в  память  столь  славного  мужа. С  кем  мы  пойдем  войной  на  гиену? – Гиена – злейший  африканский  зверь, под  коей  здесь  разумеется  революционный  дух  Франции, против  которой  гр. Суворов  был  послан. Кто  перед  ратью  будет, пылая  и  проч. – Суворов, воюя  в  Италии, в  жаркие  дни  ездил  в  одной  рубашке  пред  войском  на  казачьей  лошади  или  кляче, по  обыкновению  своему  был  неприхотлив  в  кушаньи  и  часто  едал  сухари; в  стуже  и  в  зное  без  всякого  покрова  так, как  бы  себя  закаливал  подобно  стали; спал  на  соломе  или  на  сене, вставал  на  заре, а  когда  надобно  было  еще  и  прежде  делать  ночные  экспедиции  на  неприятеля, то  сам  кричал  петухом, дабы  показать, что  скоро  заря  и  что  надобно  идти  в  назначенный  им  марш; тогда  он  в  приказах  своих  отдавал, чтоб  по  первому  крику  петухов  выступали. Обыкновенно  он  предводительствовал  небольшим  числом  войск, и  горстью  россиян  побеждал  превосходное  число  неприятелей. Быть  везде  первым  в  мужестве  строгом. – Никто  столько  не  отличался  истинным  мужеством, как  он, и  побеждал  шутками  зависть, потому  что  притворялся, нарочно  делая  разные  проказы, дабы  над  ним  смеялись  и, считая  его  дураком, менее  бы  ему  завидовали. Ибо  почти  что  при  самой  смерти, когда  случился  разговор  о  Наполеоне  при  нем, когда  называли  его  великим  полководцем, то  он  слабым  голосом  сказал: «Тот  не  велик  еще, кого  таковым  почитают». – Злобу  штыком. – Он  более  всего  употреблял  в  военных  действиях  сие  орудие, так  жестоко  поступая  с  неприятелями, что  его  почитали  варваром; но  он  свои  на  то  имел  причины, которые, может  быть, более  в  нем  означивали  человеколюбие, нежели  в  других  пощада  и  мягкосердие, ибо  он  говорил, что  надо  в  неприятеля  вперить  ужас, то  он  поскорее  покорится  и  тем  пресечется  кровопролитие, а  поступая  с  снисхождением, продолжишь  только  войну  чрез  многие  годы, в  которые  более  прольется  крови, нежели  в  одном  ужасном  поражении. Рок  низлагать  молитвой  и  Богом. – Он  весьма  был  благочестивый  человек  и  совершенно  во  всех  своих  делах  уповал  на  Бога, почитая, что  счастие  не  от  кого  другого  происходит, как  свыше».

          И  снова  противопоставление – Суворов  и  Наполеон. Не  только  в  военной  науке, но  и  в  литературе, в  поэзии. Ученый-психолог  Б. Н. Теплов  в  книге  «Ум  полководца»  также  исследовал  суворовский  и  наполеоновский  феномены  в  их  сравнении  и  сопоставлении. Державин  приводит  ценнейшее  свидетельство  суворовского  высказывания  о  Наполеоне  и, кроме  того, шаг  за  шагом  раскрывает  нам  подоплёку  строк  «Снигиря». Державинский  портрет  Суворова  из  «Объяснений…»  стал  также  одним  из  самых  интересных  свидетельств  современников  о  нашем  герое. В  «Примечаниях  на  сочинения  Державина»  1805  года  психология  творчества  автора  «Снигиря»  приоткрывается  еще  шире: «Песнь  сия  в  память  кончины  графа  Ал. Вас. Суворова-Рымникского, князя  Италийского. Писана  в  Петербурге  в  1800  году  тотчас  по  кончине, когда  автор, быв  при  оной, возвратился  домой, и, слыша, что  снигирь, сидевший  у  него  в  клетке, наученный, подобно  флейте, петь  одно  колено  военного  марша, напевал  оной, то  он, глядя  на  него, без  всякого  приготовления  написал  сии  стихи  и  приказал  вынести  его  из  своей  комнаты, чтоб  более  не  слушать  военной  музыки». Державина  можно  считать  одним  из  основателей  суворовского  мифа; поэтизация  образа  Суворова  в  противовес  Наполеону  в  комментариях  к  «Снигирю»  налицо.    

          Поэтам  и  мыслителям, озадаченным  суворовским  феноменом, было  нелегко  найти  определения  для  русского  гения, национального  героя, лишенного  ярмарочной  удали  и  кабацкого  молодечества. Суворов – солдат  и  богомолец, пунктуально  выполнявший  ставившиеся  перед  ним  задачи. Этот  Суворов  педантично  эвакуировал  из  Крыма  греков  и  армян, с  поразившей  Пушкина  аккуратной  самоотверженностью  уничтожил  последствия  пугачевского  мятежа, наконец, вытеснил  врага  с  Крыма  и  с  Кубани. Этот  Суворов  был  грозой  бунтарей  не  из-за  жестокости  и  отчаянности, а  благодаря  своему  умению  ставить  задачи  и, взвесив  всё, раньше  других  их  выполнять.                              

          Было  время, когда  и  в  русской  поэзии  Александра  Васильевича  Суворова  заслонял  молодой  герой, генерал  Бонапарт. Приведу  отрывок  из  «Путешествия  в  Россию»  Теофиля  Готье. Отрывок, в  котором, по-моему, заключается  метафора  российской  наполеономании – в  том  числе  и  наполеономании  наших  стихотворцев. Теофиль  Готье  описывает  недавно  отстроенный  по  проекту  Константина  Тона  Большой  Кремлевский  дворец: «Можно  себе  представить, даже  если  я  не  буду  вдаваться  в  подробности, роскошь  обстановки  парадных  зал. Благодаря  огромным  денежным  затратам  здесь  собрано  все, на  что  способны  нынешние  расточительство  и  роскошь, и  ничто  не  напоминает  очаровательного  московского  стиля. Это, впрочем, было  уже  предопределено  стилем  самого  здания  дворца. Но  меня  потрясла  одна  вещь: в  конце  последней  комнаты  я  очутился  лицом  к  лицу  с  бледным  призраком  из  белого  мрамора  в  парадной  одежде  с  устремленными  на  меня  большими  неподвижными  глазами  и  склоненной  в  раздумье  головой  римского  кесаря. Наполеон  в  Москве, во  дворце  царя! Я  не  ожидал  такой  встречи!».

          Да, при  отступлении  из  Москвы  скульптурный  портрет  французского  авантюрьера  работы  Дени  Антуана  Шодэ  был  забыт  в  Кремле. Так  Наполеон  стал  узником  победившей  России; и  поныне  его  статуя  находится  в  Москве, только  не  в  Кремле, а  в  музее  «Бородинская  панорама». Многочисленные  же  туристы, разглядывающие  помпезное  захоронение  французского  языческого  божка  в  соборе  Дома  Инвалидов  с  удивлением  узнают, что  доступный  взорам  первый  из  шести  гробов, в  которых  покоится  прах  Бонапарта, оказывается  даром  русского  императора  Николая  Павловича. Наполеон  и  Суворов – военное  противостояние  продолжилось  на  страницах  книг, в  строках  стихотворений.             

          В  Девятнадцатом  веке, конечно,  Суворов  для  многих  превратился  в  некий  реликт  екатерининского  века  (именно екатерининскому  веку  посвящено  замечательное  стихотворение  Аполлона  Майкова  «Менуэт»), но  были  и  среди  классиков  Девятнадцатого  века  люди, увлечённые  Суворовым: художник  Василий  Суриков  и  светило  военной  науки  генерал  Драгомиров, литератор   Николай  Полевой  и  всем  известный  историк  Василий  Осипович  Ключевский.  Сложным  было  достойное  отдельного  рассказа   отношение  к  Суворову  другого  национального  гения  России – Александра Сергеевича  Пушкина. Удивительно, но  великий  охранитель  России  от  потрясений  и  бунтов,  убеждённый  монархист  Александр  Васильевич  Суворов  был  кумиром  для  многих   декабристов,  о  чём  также  рассказ  впереди.

          Ещё  одна  вершина  суворовской  поэзии – стихотворение  адмирала  А. С. Шишкова, как  и  Державин, входившего  в  знаменитую  «Беседу…»  и  оставшегося  в  истории  русской  литературы  как  идеолог  консервативного  направления  в  отечественной  словесности  начала  19  в. Шишковская  эпитафия  Державину  хорошо  известна  зрителям  пудовкинского  кинофильма  «Суворов». Повторю, что  в  этом  фильме  сам  полководец  в  Кончанском  декламирует  шишковскую  эпитафию:

 

   Остановись  прохожий!

   Здесь  человек  лежит, на  смертных  непохожий.

   На  крылосе  в  глуши  с  дьячком  он  басом  пел,

   И  славою  как  Петр  иль  Александр  гремел.

   Ушатом  на  себя  холодную  лил  воду,

   И  пламень  храбрости  вливал  в  сердца  народу.

   Не  в  латах, на  конях, как  Греческий  герой,

   Не  со  щитом  златым, украшенным  всех  паче,

   С  нагайкою  в  руках  и  на  козацкой  кляче,

   В  едино  лето  взял  полдюжины  он  Трой.

   Не  в  брОню  облечен, не  на  холму  высоком,

   Он  брань  кровавую  спокойным  мерил  оком,

   В  рубахе, в  шишаке, пред  войсками  верхом,

   Как  молния  сверкал, и  поражал  как  гром.

   С  полками  там  ходил, где  чуть  летают  птицы.

   Жил  в  хижинах  простых, и  покорял  столицы.

   Вставал  по  петухам, сражался  на  штыках;

   Чужой  народ  носил  его  на  головах.

   Одною  пищею  с  солдатами  питался.

   Цари  к  нему  в  родство, не  он  к  ним, причитался.

   Был  двух  Империй  вождь; Европу  удивлял;

   Сажал  царей  на  трон, и  на  соломе  спал.

 

          В  этом  стихотворении  адмирал  Шишков  превзошел  себя: это, бесспорно, самый  выдающийся  образец  его  поэтического  творчества.  Мифологизированное  противостояние  столичной  «Беседы…»  и  московского  «Арзамаса», шишковистов  и  карамзинистов, не  было  борьбой  бесталанного  и  талантливого, серого  и  яркого. В  русской  литературе  остались  и  «арзамасцы» – Пушкин, Жуковский, Вяземский, многие  другие – и  участники  «Беседы…»: Крылов, Державин, молодые  Грибоедов, Катенин  и Бобров. Хвостовское  графоманство  и  литературная  воинственность  Шаховского  не  затмевали  в  «Беседе…»  державинских  традиций. Суворовская  эпитафия  Шишкова, выполненная  в  державинских  традициях  и  с  оригинальным  талантом  учёного  и  адмирала, была  написана  ещё  до  «Беседы…»  и  стала  самой  популярной  эпитафией  Суворову  и  одним  из  двух  (наряду  со  «Снигирем»)  лучших  поэтических  посвящений  Александру  Васильевичу  Суворову.

Шишков  почувствовал  фактуру  суворовского  чуда – в  его  эпитафии  присутствует  солдат-богомолец, стоик  и  любимец  славы. Ключом  к  разгадке  суворовского  феномена  у  Шишкова  становится  «непохожесть»  полководца  на  других  смертных. Каждая  строка  стихотворения  раскрывает  новую  грань  этой  «непохожести». Думаю, что  создатели  кинобиографии  Суворова  в  своеё  фактической  неправоте  оказались  правы  психологически: Суворову  бы  понравилось  шишковское  стихотворение, он  поставил  бы  его  в  ряд  со  своими  любимыми  творениями  Державина, античных  поэтов  и  макферсоновского  Оссиана, известного  полководцу  по  переводу  Ермила  Кострова.

         

          В  «Беседе…»  авторитет  Суворова  оставался  высоким  и  через  много  лет  после  смерти  полководца, во  времена  новых  героев, прежде  всего – героев  1812  года. К  лучшим  страницам  истории  Суворова  обращался  Семен  Бобров, не  забывал  своего  великого  дядьку  и  друга  граф  Хвостов, самим  своим  сардинским  графством  обязанный  Суворову. Еще  при  жизни  Суворова  Хвостов  отзывался  а  все  победы  знатного  родственника  пространными  стихами. Уже  в  «Беседе…»  граф  Хвостов  не  расставался  с  образом  Суворова  и, может  быть, полуслучайные  упоминания  полководца  в  поздних  стихах  Хвостова  представляют  больший  интерес, нежели  его  пространные  ранние  оды  суворовским  победам.

Именно  в  письмах  Хвостову  Суворов  был  наиболее  открытым  и  прямым, именно  Хвостов  был  первым  читателем  большинства  стихотворений  Суворова. Воспоминания  о  друге, запечатленные  в  поздних  стихах  Хвостова, стала  скромным  литературным  монументом  полководцу. Перед  европейской  кампанией  1799  года  Суворов  жил  в  петербургском  доме  Хвостова, в  котором  позже  и  умер. И  Хвостов  имел  право  написать:

 

   Российский  богатырь  молниеносных  взоров,

   Когда  здесь  умственно, пример  вождей  Суворов,

   Среди  Петрополя  Европу  облетал,

   Где  должен  грянуть  гром, как  Зевс, располагал,

   Оплотом  заградил  к  нам  льва  набеги  смелы,

   Готовил, яростный, на  чалмоносцев  стрелы,

   Премудрости  рукой  водя, как  на  войне,

   Герой  участие  в  сих  тайнах  вверил  мне.

          («Живописцу  моему», 1812 г.)

 

Это  чистая  правда: Суворов  доверял  Хвостову  и  «вверял  участие  в  тайнах». В  послании  «Николаю  Михайловичу  Языкову»  (1827 г.) Хвостов  снова  припоминает  славного  героя:

 

   Новграда  бард, не  медли  боле!

   Представь  премудрость  на  престоле,

   Греми  Екатерины  меч;

   На  Альпы  стань, когда  Суворов,

   Герой  молниеносных  взоров,

   Вещал  устами  грома  речь!

 

          Громкие  слова, тяжеловесные  риторические  фигуры – зерно  наивного  хвостовского  стиля. Графоманы  любили  Суворова, а  некоторые  и  вовсе  использовали  в  своих  целях  генеральскую  любовь  к  поэзии. Кто  сейчас  помнит  способного  писателя, поэта  и  подполковника  Фанагорийского  полка  Иринарха  Завалишина, написавшего  в  1795  году  героическую  поэму  «Сувориада», немало  польстившую  Суворову. Нам  остается  вчитываться  в  строки  злой  державинской  эпиграммы  на  Завалишина:

 

   Сей  рифмотворческой, безсмысленной  чухой

   Геройский  звук  побед  в  потомство  не  промчится:

   По  имени  творца, в  пыль  тотчас  завалится,

   И  вечно  будет  жить  Суворов  сам  собой

   Или  достойною  его  гомеровской  трубой.

   Вот  вид  на  эту  книгу  мой.

 

          Конечно, поэзия  Хвостова  и  Завалишина  не  была  той  гомеровской  трубой, что  может  увековечить  великого  героя. Суворов  и  сам  прекрасно  понимал  и  видел  все  несовершенства  их  графомании  (см. анекдот  о  предсмертном  совете  генералиссимуса  Хвостову). Понимал  несовершенства, но  ценил  внимание  стихотворцев. Суворов  был  снисходителен  к  поэтам. Не  в  продолжение  разговора  о  графоманах, но  в  связи  с  завалишинской  разработкой  жанра  героической  поэмы  напомню, что  узбекский  стихотворец  второй  половины  19  века  Фиркат  создал  «Сувороэму»,  ещё  одну   героическую  поэму  о  Суворове. Сувороведы  любят  цитировать  фиркатовский  пассаж  о  кончанской  ссылке  полководца:

 

   Он  жил  угрюмо  в  сельском  заточеньи,

   С  людьми  простыми  запросто  дружа;

   Оттуда  видя  всей  земли  волненье,

   Орлом  полдневным  над  землей  кружа.

 

  В  народных  русских  песнях  Суворова  сравнивали  с  соколом, узбекский  поэт  уподобил  великого  старца  орлу. И – ещё  одна  подробность – в  кончанском  заточении  утешением  Суворова  были  стихи. Стихи, в  которых  отразились  его  прошлые  подвиги. В  ноябре  1798  года  Суворов  пишет  Хвостову  из  ссылки: «А/лександру/  С/еменовичу/  Р/умянце/ву  поручено  от  меня  между  пр/очим/  привесть  с  собою  из  С/анкт/-П/етер/б/ург/а  «Сувориаду», оду  на  Измаил  Д. Хвостова, на  Варшаву  оду  Кострова, на  Варшаву  песнь  Г. Державина, то  ж, коли  есть  иные, коих  не  знаю; томик – перевод  Оссиана  Кострова. Ежели  Р/умянцев/  в  чем  по  тому  неизправен, я  вас  прошу  изправить  и  ко  мне  перевесть. Деньги  возмещу». А  с  деньгами  у  Суворова  тогда  было  плоховато: опала, наветы, иски… Но  на  стихи  он  не  жалел, ценил  и  внимание  поэтов  и  возможность  читать  стихи  о  собственных  славных  делах.

          Ещё  один  миф, имеющий  документальные  подтверждения – предание  о  Терентии  Черкасове. По  легенде, староста  одного  из  имений  Суворова, скрывая  своё  расточительство  и  воровство, зная  генеральскую  слабость,  отписывал  барину  неумелыми  стихами. Терентий  Черкасов  не  был  деревенским  старостой – он  был  юристом, юриспрудентом, вел  дела  Суворова  и  заслужил  следующее  высказывание  Александра  Васильевича: «Терентий  вместо  дела  упражняется  только  в  поэзии». Терентий  Черкасов  посвящал  Суворову  стихи:

 

   Буди  силен  и  красен,

   Почтеньем  превознесен.

   И  что  злобной  супостат  ни  деет,

   Моя  преданность  не  оскудеет.

   И  как  светло  блистает  звезда,

   Тако  соделывается  от  источника  правоты  мзда!

 

          Суворову  везло  на  графоманов, тысячи  тонн  словесной  руды  посвящали  они  добродушному  полководцу. А, может  быть, полководец  осознанно  окружал  себя  хорошими  и  разными  поэтами, образовывал  героическую, зовущую  на  подвиги, атмосферу. Мифологизировал  собственное  существование, вырываясь  из  будничных  хлопот  в  мир  стремительных  переходов, доведенной  до  совершенства  тактики, в  мир  шутливых  обменов  стихами  и  громких  поэтических  голосов. Суворов  знал, что  такое  быть  национальным  героем. Поэзия – и  даже  немудреные  вирши  плутоватого  Терентия  Черкасова – была  важной  составляющей  и  будничной  жизни  полководца, и  его  праздников. А  праздником  для  Суворова  и  для  окружавших  его  поэтов  была – победа.

          Следующая  волна  поэтических  отражений  Суворова  тесно  связана  с  Отечественной  войной  1812  года, с  героикой  первых  десятилетий  Девятнадцатого  века. Поэты – будущие  декабристы  и  вельможи – клялись  именем  Суворова, учились  у  Суворова, вспоминали  о  великом  Суворове. Из  некоторых  воспоминаний  вышли  всем  известные  поэтические  шедевры. Василий  Андреевич  Жуковский – поэт, «в  наследие»   в  которому  оставлял  лиру  Державин – в  «Певце  во  стане  русских воинов, между  прочим, писал:

 

   Но  кто  сей  рьяный  великан,

    Сей  витязь  полуночи?

   Друзья, на  спящий  вражий  стан

    Вперил  он  страшны  очи;

   Его  завидя  в  облаках,

    Шумящим, смутным  роем

   На  снежных  Альпов  высотах

    Взлетели  тени  с  воем;

   Бледнеет  галл, дрожит  сармат

    В  шатрах  от  гневных  взоров…

   О  горе! горе, супостат!

    То  грозный  наш  Суворов.

 

   Хвала  вам, чада  прежних  лет,

    Хвала  вам, чада  славы!

   Дружиной  смелой  вам  вослед

    Бежим  на  пир  кровавый;

   Да  мчится  ваш  победный  строй

    Пред  нашими  орлами;

   Да  сеет, нам  предтеча  в  бой,

    Погибель  над  врагами;

   Наполним  кубок! Меч  во  длань!

    Внимай  нам, вечный  мститель!

   За  гибель – гибель, брань – за  брань,

    И  казнь  тебе, губитель!

 

   «…»

   И  ты… и  ты, Багратион?

    Вотще  друзей  молитвы,

   Вотще  их  плач… во  гробе  он,

    Добыча  лютой  битвы.

   Еще  дружин  надежда  в  нём;

    Все  мнит: с  одра  восстанет;

   И  робко  шепчет  враг  с  врагом:

    «Увы  нам! Скоро  грянет».

   А  он… навеки  взор  смежил,

    Решитель  бранных  споров,

   Он  в  область  храбрых  воспарил

    К  тебе, отец  Суворов.

 

   «…»

   Гордитесь, ваш  Державин  сын!

    Готовь  свои  перуны,

   Суворов, чудо-исполин, -

    Державин  грянет  в  струны.

 

          «Певец  во  стане  русских  воинов» – самое  известное  стихотворение  времен  Отечественной  войны  1812  года  и  последовавших  за  ней  европейских  кампаний. В  то  время  «Певцом…»  Жуковского  зачитывалась  вся  Россия. Ещё  в  1808  году  Державин  писал:

 

   Тебе  в  наследие, Жуковской!

   Я  ветху  лиру  отдаю…

 

Символично, что  в  легендарном  стихотворении, посвященным  воинам  1812  года, нашлось  место  и  для  полководца  прежних  лет. Для  Суворова. Этот  факт  показывает силу  суворовской  легенды, её  значимость  для  России  и  в  Отечественную  войну  и  позднее. Суворов  и  был  вдохновителем  и  учителем  не  только  генералов  и  офицеров, но  и  солдат  русской  армии, воспитанных  на  рассказах  лермонтовских  «стариков»  о  суворовских  походах. Генералы  делились  воспоминаниями  о  престарелом  победителе  французов, офицеры  пересказывали  анекдоты  о  Суворове, а  солдаты – пели  песни  о  старом  фельдмаршале. Впрочем, и  офицеры  пели  суворовские  песни, а  солдаты  слогали  о  «батюшке  Суворове»  легенды  и  анекдоты.

          Былинным  исполином  из  народной  исторической  песни  предстаёт  Суворов  в  «Певце  во  стане  русских  воинов». Овеянный  духом  северных  преданий, Суворов, как  воплощение  защитника  Родины, преподносится  Жуковским  в  связи  с  державинской  одой  «На  победы  в  Италии». Старый  заступник  России  пригодился  и  через  двенадцать  лет  после  своей  кончины. Он  усмирил  Бонапарта  силами  своих  детей. И  не  случайно  у  Жуковского, в  печальной  перекличке  павших  героев  встречается  обращение  «отец  Суворов». Да, наш  генералиссимус  к  тому  времени  стал  уже  поэтическим  символом, вроде  Леля, Северной  Пальмиры, Брута, Аспазии, Семирамиды  и. т. п.

         

          И  по  сей  день  в  меню  многих  европейских  и  российских  ресторанов  можно  встретить  одно  загадочное  блюдо -  «Похлёбку  по-суворовски». Конечно, сейчас  никто  не  носит  и  не  шьёт  ни  шляп, ни  лосин  а-ля  Суворов  -  а  ведь  моду  на  такую  одежду  ввели  когда-то  в  революционной  Франции  ждавшие  прихода  Суворова  роялисты.

          Советское   время   подарило  нам  самые  разнообразные  толкования  суворовского   образа. В  одних  учебниках  истории  красовалось   изображение  Суворова , везущего  графу  Панину  клетку  с  Пугачёвым , в  других -  бравого  седовласого  генерала,

штурмующего  Измаил, в-третьих,  большевистские  историки  явно  пытались  перетянуть  Суворова  на  свою  сторону, через  увеличительное  стекло  глядя  на  суворовские  разногласия  с  царями  и  их  вельможами  и  умалчивая  о  пугачёвском  эпизоде,  о  польской   кампании  и  даже  о  контрреволюционных  целях  Итальянского  похода.  Или  отдавать  должное  военному  гению  Суворова  -  или  писать  о  нём  как  о  союзнике  героев  Вандеи  -  так  стоял  вопрос.  Сочетать  эти  две  характеристики  советские  историки    долгое  время  не  имели  права.  Наконец,  был  создан  миф  о  Суворове-демократе  и, если  Демьян  Бедный  написал  о  Пушкине: «Он  не  стоял   ещё  за  власть   советов, но  к  ней  прошёл  он  некую  ступень...», то   советские  поэты   семидесятых  писали  нечто   подобное  о  Суворове.

          Замечательно, что  многие  отечественные  исследователи  жизни  и  творчества  А.В. Суворова  в  качестве  иллюстрации  военного  и  человеческого  гения  нашего  генералиссимуса  привлекали  строфы Д. Г. Н. Байрона  из  поэмы  «Дон  Жуан».

Молодой   читатель   книги  К. Осипова  «Суворов»  может 

представить  себе  Байрона   горячим  поклонником  Суворова,

что, конечно,  будет  самым  превратным  пониманием  байроновского   отношения  к  русскому   полководцу. Каждый ,

кто  осилил  первые  девять  песней  поэмы  «Дон  Жуан», знает,

насколько  злой   по  отношению  к  России  вообще  и  Суворову  в   частности  является  эта   яркая  романтическая   поэма.   

          Европа  воспринимала   Суворова, как  временами  необходимо  полезного   гениального  и  удачливого  варвара. Истинных  поклонников  среди  европейцев  Суворов  создавал  сам , очаровывая  бившихся  с  ним  бок  о  бок  австрийцев , венгров , французов . Байрон  никогда  не  встречался  с  Суворовым , при  работе  над  поэмой  «Дон  Жуан»  пользовался   доступными  ему  источниками - и  из-под  романтического  пера  английского   поэта  вышел  Суворов-Нерон , наделённый  полководческим  талантом , но  не  считающийся  с  жертвами. И  это -  о  полководце, который  даже  в  самых  страшных  обстоятельствах  умел  сберечь  своё  войско.  Во  всех  сражениях,  которые  дал  Суворов,  потери   неприятеля  превышали   суворовские  потери .

          Для  поэтов  пушкинского  Золотого  века  суворовская  тема  не  была  первостепенной. Они - дети  первых  десятилетий  Девятнадцатого  века - были  воспитаны  на  трёх  последних  кампаниях  Наполеоновских  войн,  прежде  всего - на  Отечественной  войне. Ученики  Суворова - князь  Багратион,  князь  Кутузов, казак  Платов  -  символизировали  для  них  то, что  для  Державина,  Кострова,  Дмитриева  символизировал  Суворов. Это  не  означает  полного  исчезновения  суворовской  темы  в  русской  поэзии - просто  с  первого  плана  генералиссимус   переместился  в  сторону  от  главных  событий  эпохи  романтических  эгоистов. Суворова  вспоминали  как  «отца»,  патриарха  русской  армии,  как  национального  гения -  таковыми  в  то  время  считались  Пётр  Великий,  Екатерина,

да  Михайло  Васильевич  Ломоносов. Почитались  также  Александр  Данилович  Меншиков,  писатели  Гаврила  Романович  Державин  и  Иван  Андреевич  Крылов, талантливейшие  из  «екатерининских  орлов» -  Потёмкин, Румянцев, Панин, Безбородко. В  этом  ряду  удостоившихся  «гражданской  канонизации»   очень  скоро  оказались  и  полководцы-герои  1812  года,  и  Карамзин, Пушкин, Глинка - тайновидцы  отечественной  культуры  века  Девятнадцатого. Суворов  занял  достойное  место  в  пантеоне   прославленных  «отцов  нации».

          Именно  как  один  из  отцов  нации  выступает  Суворов  в  патриотической  поэзии, посвященной  событиям  1812 – 1815  годов, в  поэзии  декабристов  и  их  современников. Вообще  героическая  эпоха  противостояния  России  и  гиены  началась  с  суворовских  походов  1799  и  завершилась  (чтобы  затем  возобновиться)  крахом  наполеоновских  ста  дней  и  Венским  конгрессом  1815  года. Кондратий  Рылеев – один  из  повешенных  декабристов – в  1813  году  написал  оду  «Любовь  к  Отчизне», в  которой  нас  интересует  следующая  строфа:

 

          Суворов  чистою  любовью

          К  своей  Отчизне  век  пылал,

          И, жертвуя  именьем, кровью,

          Ее  врагов  он  поражал:

          Его  поляки  трепетали,

          Французы  с  турками  дрожали.

          Повсюду  завсегда  с  тобой

          Любовь  к  Отчизне, россиянин,

          А  с  нею, с  ней  велик  граждАнин,

          Ужасный  для  врагов  герой.

 

          В  этой  строфе  угадываются  тени  задуманной, но  так  и  не  написанной  Рылеевым  думы  «Суворов», которая  могла  бы  занять  достойное  место  в  ряду  рылеевских  дум  о  Державине, Иване  Сусанине, Ермаке  и. т. д.

          В  1806  году  поэт  Василий  Васильевич  Попугаев  пишет  стихотворение  «К  согражданам» – темпераментное  обращение  к  россиянам, борющимся  с  воинством  Бонапарта. В  1806  году, как  и  в  1812, и  в  1941, имя  Суворова  было  важным  знаком  в  отечественной  патриотической  лирике. Суворовым  похвалялись  перед  французами  и  толстовские  воины  в  романе  «Война  и  мир». В  стихотворении  члена  Вольного  общества, ученика  А. Н. Радищева  Василия  Попугаева  Суворов  выступает  грозным  для  французов  напоминанием  побед  русского  оружия, а  с  другой  стороны – как  пример  для  русских  воинов, пример  героя, постигшего  науку  побеждать. Суворов  для  поэтов  попугаевского  поколения  был  лучшим  олицетворением  героя-победителя, защитника  Отечества. Именно  таким  героем  предстал  Суворов  в  виде  петербургского  монумента  работы  Козловского, монумента, в  1806  году  уже  известного  всей  России. В  стихотворении  «К  согражданам»  Попугаев  по-державински  обращается  к  Россу:

 

          Тебе  ли  выю  горделиву

          Под  иго  чуждо  наклонять,

          Судьбу  германцев  несчастливу

          И  цепь  позорну  разделять?

          Любовь  к  Отечеству  святая,

          Тебя  на  подвиг  возбуждая,

          Ужель  угаснет  пред  врагом?

          Тебе  ль, страшившему  Вселенну,

          Быть  суетным  врагом  сраженну,

          Тебе  ль  его  не  презреть  гром?

 

          Давно  ли, славою  венчанный,

          Суворов  Галлов  поражал?

          Давно  ли  супостат  попранный

          Ему  победу  уступал?

          Ужели  Россы  пременились?

          Когда  сердца  их  сокрушились,

          Коль  голос  славы  слышен  был?

          Нет, - Россы, в  броню  облекайтесь,

          Как  тучи  бурны  устремляйтесь!

          Вас  Галл  еще  не  позабыл.

 

          Светлое  значение  для  нас  имеет  то, что  Суворов  был  несколько  раз  упомянут  в  поэзии  Александра  Сергеевича  Пушкина. Пушкинскому  отношению  к  Суворову  посвящена  другая  глава  настоящего  исследования, но, размышляя  об  образе  Суворова  в  русской  поэзии, нельзя  пропустить  пушкинские  стихотворения  «Воспоминания  в  Царском  Селе»  1814  и  1829  годов, «Бородинскую  годовщину»… В  легендарном, прочитанном  перед  Державиным  на  лицейском  экзамене  «Воспоминании…»  1814  года  Пушкин  пишет:

 

          О, громкий  век  военных  споров,

          Свидетель  славы  россиян!

          Ты  видел, как  Орлов, Румянцев  и  Суворов,

          Потомки  грозные  славян,

          Перуном  Зевсовым  победу  похищали;

          Их  смелым  подвигам, страшась, дивился  мир;

          Державин  и  Петров  героям  песнь  бряцали

          Струнами  громкозвучных  лир.

 

          Через  пятнадцать  лет, в  «Воспоминании…» 1829  года  образы  как  будто  оттаяли, памятные    очертания  размылись, но  чувства  к  ним  потеплели. Пушкин  пишет:

 

          Садятся  призраки  героев

          У  посвященных  им  столпов,

          Глядите: вот  герой, стеснитель  ратных  строев,

          Перун  кагульских  берегов.

          Вот, вот  могучий  вождь  полуночного  флага,

          Пред  кем  морей  пожар  и  плавал  и  летал.

          Вот  верный  брат  его, герой  Архипелага,

          Вот  наваринский  Ганнибал.

 

В  «Бородинской  годовщине», прославляя  Паскевича, Пушкин  осеняет  его  «венком  суворовского  лавра», и, гордясь  усмирением  поляков, завершает  стихотворение  непременной  для  «имперского»  стихотворения  суворовской  строфой, обращенной  к  Паскевичу:

 

          Восстав  из  гроба  своего,

          Суворов  видит  плен  Варшавы;

          Вострепетала  тень  его

          От  блеска  им  начатой  славы!

          Благословляет  он, герой,

          Твое  страданье, твой  покой,

          Твоих  сподвижников  отвагу,

          И  весть  триумфа  твоего,

          И  с  ней  летящего  за  Прагу

          Младого  внука  своего.

 

Да, Паскевич  послал  в  столицу  донесение  о  победе  с  внуком  великого  Суворова, проскакавшего  и  Прагу – место  славной  победы  деда. Чем  консервативнее  были  убеждения  русских  поэтов. чем  большими  государственниками  они  становились, тем  дороже  было  для  них  имя  Суворова. И, конечно, Н. М. Языков  не  был  исключением. В  известном  послании  Д. В. Давыдову  он  писал:

 

          Жизни  баловень  счастливый,

          Два  венка  ты  заслужил;

          Знать, Суворов  справедливо

          Грудь  тебе  перекрестил!

          Не  ошибся  он  в  дитяти:

          Вырос  ты – и  полетел,

          Полон  всякой  благодати,

          Под  знамена  русской  рати,

          Горд, и  радостен, и  смел.

                                                                   (1835 г.)

 

         

          Суворов  стал  героем  и  романтической  героической  драмы  Сергея  Глинки  «Антонио  Гамба, спутник  Суворова  на  горах  Альпийских». С. Глинка  исследовал  и  литературное наследие  Суворова. В  поэзии  и  прозе  М. Ю. Лермонтова  Суворов  появляется  эпизодически  (самое  яркое  появление – в  «Вадиме»)  и  даже  в  этих  редких  случаях  играет  скорее  декорационную, чем  главную, роль.

          В  моей  личной  воображаемой  антологии  русской  поэзии  достойное  место  занимает  стихотворение  А. Н. Майкова  «Менуэт. Рассказ  старого  бригадира», написанное  предположительно  в  1873  году. Это  талантливая  поэтическая  зарисовка  екатерининского  века; и  пусть  не  Суворов, а  Потемкин  является  в  апофеозе  этого  стихотворения, я  считаю  это  стихотворение  одним  из  самых  «суворовских»  в  нашей  поэзии. Право, удивительно, что  О. Э. Мандельштам, если  верить  воспоминаниям  Н. Я. Мандельштам, порывшись  в  поэзии  Майкова, не  нашел  там  ни  одного  замечательного  стихотворения. Впрочем, литераторские  попытки  воссоздания  искусственной  объективности – когда  иной  автор  пытается  разом  восхититься  всеми  стихотворениями, скажем, Велимира  Хлебникова  и  Ивана  Бунина, приносят  литературе  куда  больший  вред, чем  честная  субъективность  несправедливого, на  мой  взгляд, к  Майкову  Мандельштама. Читаем  «Менуэт»:

 

          Да-с, видал  я  менуэтец –

          О-го-го!.. Посылан  был

          В  Петербург  я  раз – пакетец

          К  государыне  возил…

 

          Ну, дворец – само  собою

          Уж  Армидины  сады!

          И  гирляндою  цветною

          Колыхаются  ряды.

 

          Только  спросишь: «В  этой  паре

          Кто, скажите?» – назовут –

          И  стоишь  ты  как  в  угаре!

          Вместо  музыки-то  тут

 

          Взрывы  слышишь, бой  трескучий,

          Пушки  залпами  палят,

          И  от  брандеров  под  тучи

          Флоты  целые  летят!

 

          Спросишь, например: «Кто  это?»

- «Граф  Орлов-Чесменский». – Он?..

          Ну-с, а  там?» – «Суворов» – «Света

          Представленье! Чисто  сон!

 

          А  с  самой – позвольте – кто  же?»

          - «Князь  Таврический», - горит

          В  бриллиантах  весь  и – Боже! –

          Что  за  поступь, что  за  вид!

 

          Скажешь: духи  бурь  и   грома,

          Потрясающие  мир,

          Все  в  урочный  час  здесь  дома

          Собираются  на  пир.

 

          И, вступая  в  дом  к  царице,

          Волшебством  каким-то  тут

          Вдруг  изящной  вереницей

          Кавалеров  предстают,

 

          Перед  ней  склоняют  выи,

          А  она  лишь, как  живой

          Образ, так  сказать, России,

          И  видна  над  всей  толпой.

 

          Стихотворение  «Менуэт»  впервые  было  опубликовано  в  1874  году. Ранее  поэт  не  раз  обращался  к  легендам  русского  Восемнадцатого  века, дух  екатерининских  орлов  был  для  Майкова  прекрасным  выражением  высокого  славянского  духа. Известное  стихотворение  «Ломоносов»  (1865, 1882  годы)  поэт  завершил  знаменательной  строфой:

 

          Ты  дал  певца  Екатерине,

          Всецело  жил  в  ее  орлах,

          И  отблеск  твой  горит  и  ныне

          На  лучших  русских  именах!..

 

          Упоминание  екатерининских  орлов  содержит  и  стихотворение  «Сон  королевича  Марка» – майковский  гимн  славянству, опубликованный  в  горячем  1870  году:

 

          Этот  гул – был  гром  полтавских  пушек.

          Марков  сон  с  тех  пор  тревожен  стал.

          Вот  летят  орлы  Екатерины,

          По  Балкану  трепет  пробежал –

          Мир, лишь  в  песне  живший, словно  вышел

          Из  земли, как  был  по  старине:

          Те  ж  гайдуки, те  же  воеводы,

          Те  ж  попы  с  мечом  и  на  коне!

 

          Образ  парящих  в  исторических  небесах  екатерининских  орлов  в  поэзии  обретал  таинственную  многозначительность. Таинственность, удивдение, узнавание – на  этих  тонких  ощущениях  строится  историческая  поэзия  Аполлона  Майкова.

          Классическое  стихотворение  «Кто  он?» – поэтический  миф  о  Петре  Великом – есть  образец  исторической  загадки  в  литературе. Интересующее  нас  стихотворение  «Менуэт»  также  выражает  чувства  восторженного  узнавания  любимых  героев, только  на  этот  раз – екатерининских  орлов. И  здесь, конечно, находится  местечко  и  для  Суворова; старый  бригадир – наш  рассказчик – не  мог  забыть  о  встрече  с  великим  полководцем, кумиром  тогдашнего  российского  офицерства.

          Восхищавший  Майкова  парад  екатерининских  орлов, при  прытком  желании, может  представиться  и  в  уничижительных  тонах  язвительной  сатиры: распутная  императрица  и  сонм  ее  фаворитов. Один  лишь  чудак  Суворов  не  вписывается  в  сию  развеселую  картинку. Это  оборотная  сторона  блестящего  екатерининского  мифа, о  ней  невозможно  забыть  и  с